суббота, 1 марта 2014 г.

Святые Генриха Анохина

От автора

Ах, Генрих Иосифович, как подвела меня ваша удивительная способность убеждать собеседника. Мы сидели на вашей кухоньке на улице Панферова, прихлебывали, помнится, вишневую наливку, и вы говорили, что запрограммировали свой организм на 120-летнюю жизнь («Я ведь говорил вам, сколько раз уже должен был умереть? И что же?.. Так что не сомневайтесь»).

…Но вот уже в сотый раз ваш телефон не отвечает. Звоню в научный журнал, где вы много публиковались. И как обухом по голове: выдающийся этнограф-скандинавист, член Фарерской академии наук Генрих Иосифович Анохин скончался 29 марта 2006 года. Всего в 81 год. А я, не очень-то успешно занимавшийся распространением его идей, все откладывал очередную встречу до лучших времен, и даже не знал этого.

Осталась диктофонная лента с записью рассказа об этой удивительной жизни. Почитайте.

Услыхав лет шесть назад по радио о кончине великого путешественника и ученого Тура Хейердала, я вспомнил о своем знакомстве с московским этнографом, стараниями которого тот в свое время впервые приехал в нашу страну. Созвонившись, я пришел к ученому человеку Генриху Иосифовичу Анохину, а у него и без меня были гости. Впрочем, они уже собирались уходить: представители “Леннаучфильма” из Санкт-Петербурга договорились с хозяином квартиры о том, что вскоре приедут к нему опять и заснимут его четырехчасовой рассказ о том, кто такие варяги, которые создали русское государство.

Однако, кроме намерения порасспрашивать о Туре Хейердале, у меня была еще одна задача.
…Наш брат журналист-профессионал бывает порой бесстыж и умственно ловок. Незадолго до этого я принес в редакцию нового еженедельника «для состоятельных людей» статью Генриха Анохина. За двадцать секунд просмотрев ее название (“Вот она, прародина России”) и подпись (Г.Анохин, действительный член Русского географического общества, действительный член Фарерской академии наук), мне сказали: “Как стать фарерским академиком – вот это было бы действительно забавно узнать нашим читателям”. Чуть взгрустнув о незадачливой судьбе горемычной прародины-матери, я счел за благо воспринять остальную часть высказывания как полупредложение попробовать позабавить “наших читателей”. И, придя к Анохину – между прочим, члену-корреспонденту Международной академии интеграции науки и бизнеса, члену Русского исторического общества и т. д., и т. п., первым делом я задал ему вопрос:

 - Генрих Иосифович, мне впервые довелось встретить члена Фарерской академии. Таковые еще есть в России?

- Не было и нет.

- И что же это такое – Фарерские острова?

- Острова дождей. 280 дней в году – полностью дождливых, а в остальные 85 иногда бывает солнце.

- Какая же судьбина связала вас, простого русского ученого, с этим забытым Богом уголком?

- Историю эту можно начать со времен Екатерины Второй и тогдашних приключений запорожских казаков – в моем характере много от пращура Никиты Анохи. А можно и с момента, когда мой отец, штабс-капитан российской армии, а потом – командир батальона красной армии, был схвачен и расстрелян в 1938 году.

- Ну, так расскажите.

…И понеслась удивительная история о некоем театре “Местран”, организованном отцом маленького Генриха сначала в Ейске, потом в Таганроге, ставившем странные пьесы наподобие “Белой гвардии”. О пьянице-директоре школы, заставившем мальчишку-сына врага народа подать заявление о приеме в комсомол и протащившем его в секретари школьной организации. И еще о нескольких личностях, которых мой рассказчик называл “моими святыми”. Впрочем, здесь лучше привести его соображение дословно:
- Оглядываясь в свое прошлое, могу сказать: десять процентов всех двуногих существ – это палачи; что бы ни происходило, какая бы система ни была, они по своей крови палачи; чаще это – наследственное. Остальные – почти девяносто процентов – люди равнодушные, им все до фонаря. И только сотые доли процента, я их называю живыми святыми, откликаются на беды других. В моей жизни есть такие святые. И среди них на первом месте – германский летчик, бомбивший Москву в сорок первом.

17 октября 1941 года Таганрог был оккупирован немцами. Незадолго до этого Генрих со своим приятелем договорились создать подпольную организацию – каждый сбивал свою группу. Для начала надо было как-то устраиваться в жизни. Новая власть на основе Таганрогского института механизации сельского хозяйства и сельхозинститута организовала сельхозучилище. Генрих поступил туда – это и крыша, под которой можно действовать, не вызывая лишних подозрений, и освобождает от посылки строить немецкие укрепления или от угона в Германию.

Парнишка начал с добычи оружия. Для этого надо было бывать в Таганроге, а учхоз находился в 27 километрах от города. Он приходил к шефу учебного хозяйства Францу Дембинскому, бывшему немецкому летчику, бомбившему Москву (он перестал воевать из-за почтенного возраста, ему за пятьдесят было). Он был жесткий человек, вечно размахивал стеком перед лицом, орал, угрожал… Но никого никогда не тронул и пальцем. Так вот, Генрих ему говорил, что в Таганроге мать и сестра умирают от голода. (И это было правдой.) Мол, я здесь бураков, морковки, картошки набрал, разрешите отнести. И, несмотря на все эти его крики, немец всегда говорил: иди. Более того, показывал, что уважает парнишку за заботу о родных.

Но вот беда: у того был сорок шестой размер ноги. В довоенное время такой обуви на юге СССР не было в продаже. И он ходил в тесных ботинках, предварительно разодранных. Это была мука мученическая – 27 километров в тесной обуви по полураскисшему снегу с мокрыми, помороженными ногами – туда и обратно. И так раз, два, три… семь раз.

И ноги стали "совсем гнилыми". Свищи до колен, гной течет. Кричит по ночам, боли адские… 23 августа сорок третьего года Генриха встречает Дембинский, молча делает знак – приглашает в свой флигель. Там лезет в карман мундира, вытаскивает большой бумажный пакет: “Это, русский, единственное, что тебя может спасти”.

Генрих долго думал, как быть. И… побоялся воспользоваться порошком, похожим на крахмал. Все-таки Дембинский – немец. А вдруг яд?!

В преддверии освобождения Приазовья от немцев Анохин – уже командир вышедшего из подполья истребительного отряда, затем - гвардии сержант, командир отделения Красной Армии, получивший ранение и две контузии. И – участь очень многих - узник СМЕРША, сталинских чекистов-головорезов. Там его в первый же день превратили, как он выражается, в кровавое чучело, много месяцев пытали днями и ночами с одним требованием: расскажи о своей антисоветской деятельности. Наконец 19 сентября сорок четвертого года во дворе Ростовской ЧК на Буденновском проспекте его и Сергея Бондарчука, юношу с Западной Украины, поставили у каменного забора и зачитали приговор о расстреле. Раздался залп. “Бондарчук упал, я стою. А я же не знаю, как на том свете, может, так и полагается. Тут подходит пьяный капитан - и матюками: мол, испугался, да? Я ему харкнул прямо в рот. И получил удар в лицо. Когда пришел в себя, то был уже не в здании СМЕРШа, а в концлагере № 048⁄05. Там я вкалывал в шахте, 825 метров глубины”.

…Вы не забыли о "гнилых ногах" этого парня? Если нет, то должны задаться вопросом: как он мог выжить с ними в подвалах отважных советских чекистов? Да, конечно, не выжил бы. Но, к счастью, он до попадания к ним успел воспользоваться даром бывшего немецкого летчика.

В зиму сорок третьего-сорок четвертого, еще до ареста, Анохин был комсоргом запасного полка. И его все так же, до ночных криков, донимали боли. Замкомполка заметил это и прислал к нему майора медицинской службы. Майор вынес заключение: развивается гангрена, необходима ампутация обеих ног выше колен. Я приду, говорит, с санитарами за тобой.

Но не пришел ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. А Генрих, когда никого не было, вытащил порошок, который ему дал Дембинский, и стал им засыпать язвы, свищи и все остальное. И когда майор с санитарами пришел через три дня и стал смотреть его ноги, то испугался: прежде были слизь, гной, а теперь все какого-то желто-коричневатого цвета, но – сухое и осыпается, как старая штукатурка.

- Что, конец тебе?

- Да не конец. Выздоравливаю.

- Ноги-то коричневые! Отмирают!

- Нет. У меня боли прошли.

И только тогда Генрих вспомнил, что еще в марте сорок второго читал в немецкой газете “Дойче майне цайтунг” в таганрогской библиотеке маленькую заметку: “Наконец-то создан препарат, который спасет германских танкистов и летчиков от термических поражений, не оставляя видимых последствий”. Это была секретная разработка фашистской Германии, и если бы кто-нибудь узнал о поступке Дембинского, его бы, вероятнее всего, расстреляли.

…- Выпустили меня в сорок пятом году, пятого июля, инвалидом первой группы с заключением: не годен к физическому и умственному труду, - продолжал рассказ Генрих Иосифович. - Я бродил вдоль колючей проволоки, деться некуда. Все было бы абсолютно безнадежно, если бы однажды не появился еще один мой святой – лысый человек лет под пятьдесят. Он остановил меня и спросил, что я собираюсь делать. Я ответил: “Повеситься”. Он сказал: это никогда не поздно, лучше пойти учиться. “Кто же меня возьмет?” Он ответил: я доцент Иванников, привез сюда студентов на практику. Поезжай в Днепропетровский горный институт, я напишу записку директору Петру Григорьевичу Нестеренко. И я поехал.

Петр Григорьевич, зная из записки, кто он и что – сын врага народа, “спецконтингент” и все такое, тем не менее, зачислил парня студентом геолого-маркшейдерского факультета. Но когда тот, искалеченный в сталинских лагерях, практически перестал видеть, а во время головных болей уже не понимал, что говорят окружающие, его отправили в психиатрическую клинику, где лечили шоковыми дозами инсулина.

- Подходил новый учебный год, - вспоминает ученый. – И я пошел снова к директору Горного института. Он говорит: вот заключение профессора, учиться тебе нельзя. Я пошел в университет. Гляжу, там на прием очередь, которую мне просто физически не выстоять. Поднял над головой какую-то бумажку, изобразил из себя служебное лицо: “Расступитесь, дайте пройти!” И оказался перед дверью проректора Правко. В этот момент пятящаяся оттуда девушка сказала: “Спасибо, Степан Максимович!” Я - командным голосом: “Никому не заходить!” Сам вошел: “Здравствуйте, Степан Максимович. Я вот с заявлением”. - “Вы фронтовик?” – “Да”. – “А где были в прошедший год?” – “Учился в Горном институте”.

Он - за телефон: “Петро, здорово, це Степан…” Они друзья, оказывается. А трубка у проректора громкая, я все слышу. Да, говорит Нестеренко, он у меня был студентом, но после перенесенных пыток учиться не может – головные боли и временами не видит. А человек – очень хороший. “Все слышали? И что мне делать?” – “А мне? Мне идти некуда”. – “Да. На геолого-географическом у нас много сложных точных предметов. Еще страшнее, чем в Горном…” Помолчал, подумал и говорит: “Я вас зачислю на исторический факультет”. И написал на моем заявлении резолюцию.

…Дорогой читатель, ты ведешь счет святым Генриха Анохина?

Надо ли приводить версии о том, благодаря чему этому битому-перебитому молодому человеку удалось закончить пятилетнюю университетскую программу за четыре года? Сам Анохин утверждает: он открыл способ регуляции и программирования работы собственного организма. Он тогда получил диплом с отличием. Но… без права преподавать историю. Почему? Он это не знает до сих пор. Пришлось закончить еще… техникум физкультуры. После чего, переехав в Запорожье, он уже на полном основании устроился в школу учителем физкультуры.…

- В пятьдесят седьмом году мой мозг мне вот что выдает: сегодня 7 августа, и Никита Сергеевич Хрущев пока еще у власти; однако если снова придут сталинские пауки, тебе здесь, Анохин, не видать не то что преподавания истории, но и вообще свободы. Я прямо ночью встал и, можно сказать, по наитию написал заявление. “Москва. Институт этнографии Академии наук СССР (ни адреса, ничего не знал). Заявление. Прошу принять меня в аспирантуру по этнографии скандинавских народов. Учитель такой-то школы”. И еще в заявлении написал, что в университете преподавателем этнографии, археологии, нумизматики и этнической психологии была у нас профессор Малярская из Сорбонны (она репатриировалась в Советский Союз, и ей было определено место жительства в Днепропетровске). И ушел в поход в горы со своими школьниками. Вернулся – лежит телеграмма: позвоните по такому-то телефону в Москве Терентьевой. Пошел на почтамт, заказал разговор. Мне говорят: очень хорошо, что вы прислали заявление, у нас ни одного скандинависта нет. Какой скандинавский язык знаете?

Он взял и назвал… норвежский. Поскольку знал немецкий и то, что норвежский - из северной ветви германских языков. И еще спросили у него: где ваш реферат? Ответил, как пропел: написан в карандаше, сегодня отдам в перепечатку и вышлю… И написал. И получил вызов. И сдал вступительные, в том числе по норвежскому. На сей раз – без святых…

Надо было начинать писать диссертацию. Он решил – подальше от политики, от современности, выбрал тему “Общинные традиции норвежского крестьянства”. По источникам, которых в нашей стране до того не было.

Написал, опубликовал необходимые статьи. Но… не в своем институте. В “домашнем” журнале ему под большим секретом сообщили поступившую установку: у Анохина все принимать и ничего не печатать. Почему? Уже через полтора месяца после поступления секретарь отдела аспирантуры передала ему слова важного администратора, ранее работавшего в КГБ: “Мы напрасно приняли Анохина. Он сын врага народа и сам такой”.

Однако нелюбовь к нему руководства имела еще одну причину – его дружбу с Туром Хейердалом. Вскоре после поступления в аспирантуру он услыхал в зале ученого совета из уст директора института, члена-корреспондента Академии наук Толстова выступление: пора покончить с этими националистами, буржуазными объективистами и пособниками фашистов – Туром Хейердалом и ему подобными. Анохин тогда зачем-то (это его собственное выражение) встал и сказал: “Такие слова недостойны ни Академии наук СССР, ни должности директора академического института. Тур Хейердал никогда не сотрудничал с фашистами, а был добровольцем антифашистской Норвежской освободительной армии”. И написал Хейердалу письмо, даже не зная адреса: “Норвегия, Осло”. Дошло! Доставили его матери, а та переслала в Италию, где жил Тур. Завязалась переписка. Генрих спросил: хочешь ли ты встретиться со своими недругами лицом к лицу? Тур ответил: хочу.

- В то время, - говорит Анохин, - создавалось Общество “СССР - Норвегия”, меня попросили стать его секретарем по вопросам науки и техники. Я не люблю всякие должности, но тут согласился. Именно в первую очередь с целью подготовить его приезд. Я поехал к директору Института географии академику Герасимову. Сказал ему, что материальную сторону визита, мы, Общество “СССР - Норвегия”, возьмем на себя, но хотелось бы, чтобы приглашение ученому исходило от академика. Герасимов согласился. И в конце апреля 1962 года Хейердал прилетел в СССР. Были встречи в институтах, в президиуме Академии наук. И только потом, согласовав вопрос в президиуме, я, как представитель Общества “СССР - Норвегия”, устроил встречу в Институте этнографии.

Надо было видеть свирепую ярость в глазах Толстова, когда он увидел, что Анохин фотографирует его в момент приветствия им Тура Хейердала. В них был еще и вопрос: “При чем здесь этот Анохин?” Потом была дискуссия. Толстов говорил по-русски что-нибудь гнусное в адрес гостя и добавлял, уже Анохину: а ему переведи вот так. Но тот переводил все выступления и реплики дословно. И директор, как говорится, полностью «облажался» и перед гостем, и перед учеными института.

В 1964 году в Москве проходил международный конгресс. Был приглашен и Хейердал, хотя в Институте этнографии делали попытку вычеркнуть его фамилию. Анохин организовал встречу с учеными в “Известиях”. В ходе дискуссии произошло важное: академик Юрий Кнорозов, до того – во всем оппонент Хейердала, вдруг стал соглашаться с его идеями, приводя один за другим доводы в их защиту. И сразу после этого, вдруг, прямо в том же зале, началась резкая переориентация наших ученых. С этого момента Хейердал был зачислен в Советском Союзе в сонм великих…

Не буду рассказывать тягостную историю борьбы Анохина за право защитить диссертацию. До того, как сделать это, он написал много других работ, в том числе - “Фарерцы. Историко-этнографический обзор за тысячу лет существования этноса”. Массу статей посылал в страны Скандинавии, их все печатали.

В восемьдесят шестом году в “Известиях” в разделе “Письма не для печати” поместили его статью “Напоминание из прошлого” - о том, что порядки в стране остались те же, что при сталинизме: специалиста по скандинавским народам никуда не выпускают, он по-прежнему “невыездник”; академия – вовсе не высший орган науки, а, скорее, концлагерь. Директор института бился в истерике: он опозорил нас! Вся страна и мир теперь знают, что мы концлагерь науки!

И вдруг - звонок из отдела президиума Академии: “Мы слышали, вы хотите в Скандинавию поехать?” – “Не хочу, а обязан по работе”. – “Ну, так поезжайте”.

И – чудо! – на этот раз ни партбюро не возражало, ни райком партии. И он поехал на Фарерские острова. Оказалось, тамошняя интеллигенция хорошо знала о таком этнографе. Было много встреч – в Доме приемов, в Академии наук, в университете. Их самих-то, фарерцев, немного – 46 тысяч с чем-то, но все грамотные, образованные.

Пригласил его и премьер-министр. “Мы про вас наслышаны, знаем ваши труды. Теперь, когда вы, наконец, к нам приехали, вы, надеюсь, останетесь здесь?” Это даже не вопрос был, а как бы утверждение, просто нуждающееся в формальном подтверждении.

- Тот лысый параноик… - начал издалека Анохин свой ответ.

Премьер засмеялся:

- Ленин?

- Да. В восемнадцатом году вместе с чубатым параноиком Троцким они выслали российскую интеллигенцию за границу, а родственников оставили. И если высланные за границей открывали рот, чтобы что-нибудь сказать, их родственников отстреливали. У меня на родине – мама, сестра, жена, дети.

- Но у вас же большие перемены, Горби и все такое…

- Пока это – разговорчики. Но что десять процентов двуногих – палачи, это уж точно.

На следующий год его в поездку, как и встарь, не пустили. В 1989 году Фарерская академия прислала ему приглашение на ее годовое собрание. А у него денег на поездку нет. Осталось только отправить благодарственный ответ. В девяностом году – опять приглашение. И опять он не смог поехать.

А они тем временем избирают его своим академиком.

И осенью 1991 года при материальной поддержке фарерцев он наконец отправился во вторую поездку уже как действительный член Фарерской академии наук.

Вот, собственно, и все на тему, как стать фарерским академиком.

Остается добавить, что и связи с их научным миром не прерываются, и работа продолжается, и туда уехал его ученик Ваня Москаленко, стал там учиться и работать. Стал первым, единственным и махровым сторонником полного отделения Фарерских островов от Дании (сейчас это автономная самоуправляемая область датского королевства). Фарерские друзья пишут Анохину: “Что он, с ума сошел?” А он, бедный, не может жениться, поскольку все ищет девушку – такую же убежденную сепаратистку…

Есть у него и другие ученики - и москвич Мельников, и киевлянин Дмитрий Яковенко, который тоже собирается на Фарерские острова.

- А что же все-таки стало с главным святым вашей жизни? – спрашиваю я, может быть, самое важное.

- Ему оторвало голову.

- То-есть?..

- Когда 30 августа сорок третьего года наши войска прорвали линию фронта и отрезали Таганрог, шеф Дембинский на грузовой машине рванул из учхоза через Натальинский мост на запад. Но когда они на мост въезжали, советские танки уже спускались по склону от Натальинки и прямой наводкой открыли огонь. Снаряд, разорвавшийся перед машиной, разлетелся на осколки, один из которых снес голову моему святому. Я об этом узнал через несколько дней, когда освободили Таганрог.

Комментариев нет :

Отправить комментарий