суббота, 15 марта 2014 г.

«РОССИИ ПРИНАДЛЕЖИТ МОЕ СЕРДЦЕ»

Осенью 2012 года исполнилось 100 лет Эдуарду Александровичу Фальц-Фейну

 Формально барон Фальц-Фейн не король и не премьер-министр. Барон – это целый мир, в котором он и король, и министр финансов, и министр иностранных дел, и министр культуры. Этот мир, эту планету создал он сам, и здесь уютно каждому, кто оказывается в гравитационном поле доброты и благожелательности, царящей на ней.

Интересно, кем бы мог стать мальчик, родившийся в благополучной семье самых цивилизованных в Российской империи помещиков? Умелым экономистом и управленцем, как его бабушка, создавшая огромное и динамично развивающееся хозяйство на Херсонщине? Прославленным военным, как его дед-генерал? Крупным ученым, каким был его дядя, основавший на южноукраинских землях уникальный заповедник Аскания-Нова? Любителем живой природы, как его отец? Или просто интеллигентным, глубоко порядочным и образованным человеком, имеющим талант окружать себя крупнейшими представителями культуры, как его матушка? На это ответа нет. Судьба, а точнее 1917 год, распорядились по-своему.

А много ли осталось людей, могущих утверждать, что сидели за столом с последним российским самодержцем? Живущий в Вадуце, крошечной столице крошечного княжества Лихтенштейн Эдуард Александрович Фальц-Фейн из их числа, и судя по всему, теперь и единственный.








Барон и премьеры

Когда отмечалось столетие Русского музея, Эдуард Александрович был в числе наиболее почетных гостей. Известный как самый щедрый даритель и меценат номер 1, он на сей раз ничего не презентовал юбилярам. Так и начал свою речь: «В этот раз я вам ничего не привез...» Изумление публики сохранялось до тех пор, пока в завершение своего выступления он не объявил: всю свою гигантскую коллекцию картин, среди авторов которых крупнейшие российские живописцы, он завещает Русскому музею. Все встало на свои места, а барон лишний раз подтвердил свое реноме.

…В канун его награждения орденом Дружбы народов он получил «пожелание» от российских чиновников составить перечень его даров – полотен, скульптур, исторических реликвий, зачастую в каждом отдельном случае обошедшихся ему во многие десятки, а то и сотни тысяч долларов. «Но я же не вел никакого реестра того, что передавал России...», – сокрушался Эдуард Александрович, как-то рассказывая мне об этом. В итоге ему все же удалось составить список своих даров, переваливший за восемь десятков «позиций». Российский премьер Виктор Черномырдин самолично вручил барону высокую государственную награду на его вилле в Вадуце.

Усилиями барона перенесен и захоронен на Новодевичьем кладбище прах Шаляпина (барон добился согласия на это своего доброго знакомого тогдашнего президента Франции Ширака, однако на саму церемонию в Москву его пригласить не удосужились, и он узнал о событии из газет). Прослышав о существовании в неких частных руках вывезенного из России огромного ковра, подаренного шахом персидским российскому императору к 300-летию династии Романовых, барон, уподобившись Шерлоку Холмсу, начал сложнейшие розыски. В результате, чуть ли не в Южной Америке он обнаружил реликвию и после длительных переговоров смог приобрести ее за 30 тысяч долларов. Но ему было лестно узнать, что для исторического ковра была специально выделена целая стена дворца в Ливадии... Где-то в дебрях нью-йоркских антикварных лавок им был обнаружен портрет одного из главных Екатерининых фаворитов – князя Потемкина, который и водружен теперь подле портрета императрицы в музее в Крыму («Матушке Екатерине, наверное, теперь повеселее в обществе друга сердечного, – лукаво заметил барон во время одной из наших встреч в Швейцарских Альпах. – А отреставрировали портрет просто чудесно. И табличку повесили: «Дар Эдуарда Фальц-Фейна».) Серьезную брешь в российской культурологии заполнила богатейшая библиотека Дягилева и Лифаря, которую он приобрел на торгах. Вместе с французским писателем Жоржем Сименоном и нашим Юлианом Семеновым пытался вести поиски Янтарной комнаты, а после финансировал приобретение дорогостоящего оборудования для ее восстановления (ребенком барон видел эту легендарную комнату, которую показывал ему дедушка).

...В программу Всемирного экономического форума в швейцарском Давосе однажды отдельным пунктом была включена передача бароном российскому премьеру портрета Петра Великого работы неизвестного живописца... Благодаря проведенной им блестящей политико-дипломатической «операции» Москва в свое время получила право на проведение Олимпиады-80. Главным образом его усилиями на перевале Сен-Готард был установлен конный памятник Александру Суворову, солдаты которого за два века до того одержали здесь блестящую викторию над французами... А чего стоят его многолетние переговоры о возвращении бесценного для нашей истории «архива Соколова» – первого следственного дела о расправе над Николаем Вторым и его семьей? В конце концов с ними смогла ознакомиться и наша широкая общественность: вместе с документами прошлых веков о хозяйственной деятельности лихтенштейнского княжеского дома телеграфная переписка организаторов убийства царской семьи в Екатеринбурге экспонировалась в московском Собрании частных коллекций. В соседних застекленных шкафах были разложены раскрытые, украшенные красными сургучными печатями стародавние хозяйственные книги с записями о числе приобретенных стеариновых свечей и прочего в том же духе и – телеграммы с приказом о расправе с Николаем Вторым и его близкими, свидетельства очевидцев этих трагических событий, результаты первых расследований преступления.

Странное соседство? Странное, но по-своему логичное...

«Однажды ко мне обратился мой друг и сосед – князь Лихтенштейна Ханс-Адам II, – рассказывал мне барон за чашкой чая в ресторане «Суворов» подле знаменитого Чертова моста в Альпах. – Зная мои связи в России, он надеялся вернуть хозяйственный архив княжеского дома, который хранился в Австрии и был там взят в 1945 году Красной Армией в качестве военного трофея. Но ведь Лихтенштейн не был участником войны! Какие могут быть трофеи?!» Однако, подняв этот вопрос во время одной из своих встреч с российским премьером, Фальц-Фейн услышал, что просто так родные законодатели не согласятся на выдачу стародавних и явно не нужных бумаг, что «надо что-то дать взамен». Тогда-то Эдуард Александрович  посоветовал князю приобрести вывезенные на Запад документы следователя Соколова. Князю это обошлось в сто тысяч долларов, а от барона потребовало немалых дипломатических усилий. В дело был вовлечен специально приезжавший в Лихтенштейн будущий премьер Евгений Примаков («ему очень понравился чай, которым я его угощал в моем доме, благодаря Евгению Максимовичу в моем паспорте теперь стоит вечная российская виза»). Сложнейшая акция, которую замыслил и блистательно провел барон, как началась, так и завершилась на высшем уровне: представление документов в Собрании личных коллекций провел Ханс-Адам II, особо отметивший вклад Фальц-Фейна, определивший успех дела.

Если в истории с обменом этих двух архивов потребовались колоссальные связи барона, его авторитет и дипломатическое искусство, то в других случаях бывали нужны в первую очередь его личные средства. Понять источник его благосостояния нельзя, не услышав от него самого рассказ об истории его жизни, истории его рода.



Барон и венценосцы

Заботу о том, чтобы «матушке Екатерине было повеселее», барон проявляет еще, должно быть, и потому, что великая императрица пригласила из Саксонии его предков – Фальцев. Они не обманули ее ожиданий: обосновавшись на юге России, стали трудолюбивыми колонистами, приобщились к русской культуре, прекрасно освоили язык. В те же времена здесь же осел и начал разводить скот бывший солдат Фейн, перебравшийся из Вюртемберга.

Второй раз важную роль в судьбе его рода, рассказывал барон, царствующая особа сыграла в годы Крымской войны. Проездом к театру военных действий в имение Фейна заглянул Александр II. Увидев сотни породистых лошадей, выращенных в этом хозяйстве, государь поинтересовался возможностью приобретения их для использования в кавалерийских частях. Для меня как для русского патриота было бы честью отдать их для благого дела безвозмездно, по преданию ответствовал Фейн. А на предложение императора все же как-то отблагодарить его, сказал, что его единственная дочь выходит замуж за колониста Фальца, и ему ради продолжения рода хотелось бы чтобы она сохранила девичью фамилию. Дозволить его дочери носить двойную фамилию? Для императора это сущий пустяк... Так родилась фамилия Фальц-Фейн.

И еще была, как позднее стали говорить, «судьбоносная» встреча с государем, на сей раз в 1914 году, – с последним российским императором. В имении Фальц-Фейнов, превращенном частично в заповедник и базу научных исследований и названном «Аскания-Нова», Николаю II очень понравилось особенно то, что вокруг чайного стола по саду разгуливали цапли, утки, гуси и журавли. Самодержец потом опишет, как осматривал зверинец с кенгуру, страусами и антилопами, а затем «на моторе» объехал огромное стадо овец, коров, зубров, бизонов, лошадей и верблюдов. Особенно его впечатлили лошади, которые «замечательно хороши и красивы», и то, что ежегодно Фридрих Фальц-Фейн поставляет для кавалерии боле сотни лошадей. (Кстати, только за лошадей дядя моего собеседника Ф. Фальц-Фейн получил на всероссийских сельскохозяйственных выставках 47 медалей.) Вот тогда нам и было пожаловано дворянство, правда, без титула, продолжил свой рассказ Эдуард Александрович, сам ребенком присутствовавший при историческом визите. Тогда произошел один казус, добавляет он. Высочайшего гостя пытались угощать черной икрой, а он, как выяснилось, даже вида ее не выносил. Кстати, визит не прошел не замеченным тогдашней Думой: формально государь не имел права останавливаться в доме частного лица, о чем и заявили несколько депутатов. Царь отмахивался: это мол, не какое-то «частное лицо», а крупнейший ученый-зоолог...

Был  еще момент, когда пересеклись жизненные пути последнего государя и семейства барона. Его дед по материнской линии видный военачальник генерал Николай Епанчин, в свою бытность полковником командовал 2-м батальоном Преображенского полка, а 1-м командовал наследник-цесаревич, будущий самодержец. В судьбе генерала Епанчина было все – и награды за храбрость, и блестящие операции, и деликатные поручения царя, и несправедливые переводы, и эмиграция. Чувствуя приближение своего конца, старый генерал передал написанные им воспоминания любимому внуку со словами: «Эта рукопись теперь твоя, сохрани ее. Когда кончится власть большевиков и Россия снова станет Россией, верни ее на родину и опубликуй». Еще в 1982 году барон передал копию мемуаров в государственный военно-исторический архив. Но лишь спустя 12 лет смог выполнить волю деда – книга «На службе трех императоров» сразу стала бестселлером, а вслед за этим – раритетом. «Наверное, дедушка смотрит откуда-то сверху и довольно улыбается. Я счастлив, что дожил до того дня, когда стало возможным познакомить русского читателя с его воспоминаниями», – сам улыбаясь, говорил мне Эдуард Александрович.

Делами венценосцев, правда, потенциальных, пришлось заниматься Эдуарду Александровичу при подготовке церемонии захоронения останков царской семьи в Петербурге. В непростых взаимоотношениях между представителями различных ветвей царского генеалогического древа, которым предстояло принять участие в этом событии, под силу было разобраться лишь барону Фальц-Фейну...

Доводилось барону общаться и с членами английского королевского дома – принцем Филиппом, принцем Чарльзом, принцессой Анной, с высочайшими особами Монако, других стран.



Барон и князь

Но откуда все же у барона средства на меценатство и благотворительность? Ведь одни бесконечные авиаперелеты и отели влетают ему в копеечку. Некоторые думают: наследство. И  ошибаются: поле Октября семья Фальц-Фейнов, чудом уцелев, бежала из России практически без средств.

В предреволюционное время семейство Фальц-Фейнов владело огромными землями на юге России. За стремление к реформаторству, властность и импозантную внешность бабушка нашего героя, Софья Богдановна Фальц-Фейн, получила устоявшееся прозвище –  «Екатерина Великая». Возможно, сыграло роль и то, что по торжественным случаям она надевала похожую на корону диадему, но вернее другое –  ее умение поставить дело в гигантской «латифундии», получившей имя Аскания-Нова.  Для экспорта овчины, мяса, зерна, выращиваемых здесь устриц (фирменный знак – золотая рыбка-велосипедистка) требуется порт? Прекрасно – Софья Богдановна строит на Черном море свой порт и дает ему имя Хорлы. Требуется железнодорожная ветка? И она прокладывается. Появляется жилье, церковь, больница, о крестьянах заботятся – недаром средняя продолжительность жизни в Аскания-Нова едва ли не самая высокая в империи. Навсегда вписал свое имя в историю российской и мировой науки упоминавшийся выше дядя барона – Фридрих Фальц-Фейн, создавший первый в России заповедник.

Революционный вихрь разметал созданное многими поколениями. Престарелая уже Софья Богдановна как «злостная эксплуататорша» была зверски убита братишками в бескозырках. В Бутырке оказался ученый с мировым именем Ф. Фальц-Фейн: приехав в Москву, заговорил по-немецки с германскими военнопленными, стало быть, шпионствовал. С огромным трудом удалось вызволить его из узилища. Добравшись затем до Берлина, он вскоре от пережитого там и скончался.

Родители Эдуарда Александровича были вынуждены стремительно эмигрировать. На немецкой земле, где семья на некоторое время задержалась, тогда же, в результате всех потрясений, от сердечного приступа скончался и отец Эдуарда Александровича. Думали ли их предки, что таким может оказаться возвращение потомков на историческую родину?..

(Забегая вперед, заметим, что вполне объясним будет такой его поступок. Получив в начале 90-х из рук Черномырдина орден Дружбы народов, Фальц-Фейн назавтра отнесет его ювелиру с просьбой убрать с награды накладные серп и молот: «После того, что было сделано с моей бабушкой, с нашей семьей...», – в задумчивости проговорит он, рассказывая мне об этом.)

…Между тем теперь единственная надежда была на домик, предусмотрительно купленный отцом на юге Франции, в Ницце. Средства от его продажи помогли семье существовать, а Эдуарду получить образование.

А дальше работа и... скорость. Работа спортивным журналистом – пишущим и снимающим. Командировки в Германию, в частности для освещения Олимпиады 1936 года – из ложи прессы ему было видно, как рассвирепел Гитлер, когда очередную победу одержал темнокожий американский атлет. А пьянящее ощущение скорости он испытывал, когда выигрывал крупнейшие состязания по вело- и автогонкам. Любовь к скорости он сохранил до весьма преклонных лет, чему мне довелось быть свидетелем, когда он мчался по альпийским кручам на своем вишневом спортивном «Мерседесе». Однажды его остановила дорожная полиция – вверх по горному серпантину он несся со скоростью 250 километров в час. Это был тот случай, когда на невинный вопрос водителя «Я слишком быстро ехал?» мог бы последовать ответ: «Нет, слишком низко летели». Полицейских, судя по всему, поразило другое. Рассматривая документы, предъявленные лихачом – импозантного вида светлым шатеном с живыми глазами – они поняли, что «адский водитель» давным-давно разменял девятый десяток Откуда им было знать, что у барона Эдуарда Александровича Фальц-Фейна есть и другой, неофициальный «титул» – Bаrоn Quick, «Быстрый барон».

Увлечение скоростью пришло в детстве, рассказывал он во время одной из наших встреч. «Когда мы жили на юге Франции, я часто заставал у нас дома Сергея Дягилева, устроителя знаменитых “Русских сезонов” в этой стране, и они с моей матушкой чуть не силой усаживали меня за стол попить чаю. Делалось это столь настойчиво, что мне не удавалось отвертеться, хотя я только и думал, как бы поскорее вскочить на велосипед и помчаться на нем по дороге. Иногда я встречался у нас с Сергеем Рахманиновым. А однажды, и мне этого никогда не забыть, великий композитор сел за рояль, чтобы аккомпанировать еще одному другу нашей семьи – Федору Шаляпину. В тот раз я даже на короткое время позабыл о велосипеде...»

...Кончилась война, и в 1945 году он сел на свой любимый велосипед, захватил не менее любимую «Лейку» и отправился в княжество Лихтенштейн. Еще в России любимый дед и его матушка завязали доброе знакомство с послом Австро-Венгрии – князем Лихтенштейна, который тогда входил в империю Габсбургов. Видимо, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, князь предложил свою помощь и гостеприимство «в случае необходимости». И сдержал слово: предоставил Эдуарду гражданство и пожаловал титул барона. Сверх того ссудил и деньгами – 50 тысячами долларов.

Фальц-Фейн решил сделать ставку на туризм. Открыл магазин национальных сувениров и, проявив недюжинную деловую сметку, направил поток туристов, которых прежде в княжестве и не бывало, прямиком к прилавкам своего магазина. Пришлось выложить 10 тысяч долларов турфирме, возившей туристов по семи европейским странам, за изменение маршрута – заезд в княжество и часовую остановку около его магазина. Спустя год долг князю был возвращен, а молодой предприниматель вскоре открыл еще один магазин. Он сам разрабатывал сувениры, лично встречал автобусы с туристами, обращаясь к ним на одном из шести языков, которыми владеет. Пригласил в качестве продавщиц американку, итальянку, японку, немку: это вызывало больше доверия у туристов из «своих» стран. Поставил дело так, что гости могли расплачиваться их национальной валютой и ею же получать сдачу.

«Недавно удалось решить важную проблему, – как-то рассказывал он мне. – Известно, что в подавляющем большинстве любые сувениры изготавливаются на Тайване, в Китае, других странах Азии. Но американец вряд ли купит, скажем, кружку с лихтенштейнским гербом, если на ее донышке обнаружит слова «Сделано в Китае». Законодательство же требовало наличие такого клейма. Но вот теперь мне удалось добиться разрешения на его отмену, и мои производственные расходы сократились вдвое: азиатские сувениры по качеству не уступают местным, но не в пример дешевле. Торговля идет более успешно». А не планирует ли он в качестве продавщиц россиянок? «Это потребуется, только если организовать поток туристов в наше княжество из России. А для этого надо вести переговоры, встречаться с туроператорами. На все это в России у меня нет времени. Я здесь занимаюсь другими, для меня более важными делами. В России я трачу деньги, которые дает мой бизнес». Немалых средств и сил потребовали восстановление храма Пажеского корпуса в Санкт-Петербурге, создание там музея этого корпуса, реставрация родового гнезда Аскания-Нова на Украине.



Барон и генералиссимус

Не один год барон «пробивал» установку памятника генералиссимусу Суворову на Сен-Готарде. Собственно, именно там, подле прославленного перевала Сен-Готард, у подножья высеченного в скале еще к столетию сражения с французами памятника суворовским «чудо-богатырям», мы и познакомились с бароном в середине 90-х. Мне довелось попасть сюда в составе первой представительной группы российских журналистов, пишущих о туризме, а Эдуард Александрович примчался из своего Вадуца для встречи с нами и продвижения идеи нового памятника, уже лично полководцу. Легкой походкой опытного альпийского туриста он водил нас по горным тропам, рассказывая немало интересного о сражении у Чертова моста, о других славных и трагичных событиях, происходивших в этих местах.

Идеей всерьез отметить двухвековой юбилей перехода через Альпы барон сумел увлечь швейцарцев – в стране не забывают, что россияне выступали как освободители от незваных пришельцев – французов. В одной связке с ним стали работать мэр расположенном близ Чертова моста городка Андерматта и директор музея на Сен-Готарде. Вместе они нашли немалые средства в местном бюджете, требовавшиеся на ремонт упомянутого выше памятника. Организованные в 1998 году при самом непосредственном участии барона торжества, посвященные вековому юбилею уникального памятника на скале, стали прологом устроенного спустя год яркого действа, связанного с главной датой – двухсотлетием беспримерного по мужеству перехода суворовской армии через Альпы. Каждый ведь помнит картину Сурикова...

Фальц-Фейн в очередной раз организовал приезд молодых россиян – членов военно-исторических клубов, которые в мундирах суворовских полков воскрешали события давних и славных дней. Конечно, произносились и торжественные речи, в ходе симпозиума были зачитаны солидные доклады, а после участников потчевали гречневой кашей, которую Суворов почитал как свое тайное оружие. Кульминацией же торжеств стало открытие конного памятника генералиссимусу, чему предшествовали уже современные баталии.

Приглашенный бароном выполнить эту работу московский скульптор Дмитрий Тугаринов увидел Суворова смертельно усталым и очень пожилым, сидящим на лошади, напрягшейся для очередного шага по скалам, ее под уздцы ведет верный помощник Александра Васильевича швейцарец Антонио Гамба. А многие наши «специалисты» требовали, чтобы Александр Суворов выглядел бравым олицетворением всех его славных викторий, лихим воякой с саблей наголо или, как минимум, просто подобно кондотьеру из музея имени Пушкина величаво восседающим на могучем жеребце. Веское слово барона во время этих обсуждений сыграло не последнюю роль в победе изначального замысла скульптора. Негромким голосом он терпеливо объяснял смысл образа полководца: немыслимому по сложности переходу через Альпы престарелый и уже больной человек, тот отдал практически последние силы и вскоре ушел из жизни…



Барон и дамы

Во время одной из наших бесед разговор зашел о книгах. Что, кстати,  он любит читать?

Выяснилось, что предпочитает книги по истории, в первую очередь по истории России, мемуары видных деятелей Российской империи, книги о жизни династии Романовых. А вот к беллетристике душа не лежит, романов вообще не читает... Почему их не читает? – этот вопрос я не задаю, потому что могу сам дать на него ответ. Он их не читает, потому что вся его жизнь – сплошной роман. И то, что именуется романами, составляет их немаловажную часть. Однажды удалось сподвигнуть его на разговор на эту тему.

«Мы, Фальц-Фейны, всегда были Казановами, и я тут не исключение», – с едва заметной улыбкой задумчиво проговорил он. Быть может, мыслями своими он тогда унесся в тот безумно далекий день, когда гостья его матушки, прекрасноволосая молодая дама, заприметила его, зеленого юношу, и пригласила зайти к ней на чашку чаю. Так состоялось его посвящение... Последовавший рассказ убеждал, что барон не был банальным соблазнителем, «коллекционером сердец». С приятельницами его связывали достаточно глубокие эмоции, которые даже после расставания никогда не перерастали в неприязнь. Он старался отдавать – свои чувства, внимание, заботу – и оттого получал так много взамен.

«Я действительно всегда шел по стопам великого Джакомо, – произнес барон после паузы. – Правда, соблюдая три правила. Во-первых, верность жене. У меня было два брака (одна жена сбежала с американцем, другая погибла от передозировки наркотиков), и на эти годы для меня существовала только одна женщина. Во-вторых, среди героинь моих романов были только незамужние – зачем связывать себя с чьей-то женой, создавая проблемы сразу для нескольких человек? На свете есть столько свободных прекрасных дам! Отчего я должен лишать их удовольствия общаться со мной? Я никогда не попадал в какие-то неприятные истории, мужья не вызывали меня на дуэль... И в-третьих, я всегда сохраняю добрые отношения со своими бывшими приятельницами. А в их числе и голливудские кинозвезды, и дочери коронованных особ, и другие знаменитости. Сегодня уже мало кто, наверное, вспомнит американскую кинозвезду, обладательницу многих «Оскаров» Джоан Кроуфорд, гремевшую в пред- и послевоенные годы...» На свою беду, а точнее, счастье, кинозвезда, путешествуя по Европе, заглянула в Лихтенштейн и здесь, конечно, не могла не зайти в сувенирный магазин, за прилавком которого стоял молодой красавец. Вспыхнувшее чувство, вскоре переросшее в бурную страсть, впоследствии сменилось теплой дружбой, длившейся несколько десятилетий.

«Люди старшего поколения, возможно, помнят Сорейю, – продолжал Эдуард Александрович. – В конце 50-х ее иногда называли самой красивой женщиной мира, хотя кто может определить это? Она была шахиней, приезжала и в СССР, потом шах Ирана развелся с ней. Это действительно была женщина поразительной красоты и – столь же ограниченная. Как только с ее помощью шах мог управлять такой крупной страной? Ее не интересовало вообще ничего, и все мои разговоры как бы уходили в пустоту. На какие только темы я не пытался вести с ней беседу... В конце концов мне просто наскучило общаться с пустотой и пришлось с ней расстаться. Но среди горы поздравлений, которые я получал под Рождество, до самой ее кончины непременно была открытка и от нее. Все мои приятельницы были милыми, хорошо воспитанными женщинами. Я ни разу не нарвался на стерву. Так что пока мне везет...»

«И сейчас по субботам на моей вилле «Аскания-Нова» меня навещает дама. Отнюдь не всегда одна и та же... Единственная проблема отношений с дамами – не выдать случайно воспоминаниями о 20-х  годах своего истинного возраста. Обычно мои приятельницы полагают, что мне порядка 60-ти. Я стал особенно аккуратен после того случая, когда одна прекрасная гостья, поняв из разговора, сколько мне лет, с восклицанием «Как вам не стыдно!» поднялась и покинула меня. Мне было очень больно...», – поделился  он. Замечу, что этот наш разговор состоялся, когда барону было серьезно за восемьдесят.

«Если уж мы ведем беседу на эту деликатную тему, то позвольте спросить, женщины какой национальности привлекали вас сильнее? Ведь с вашим знанием шести языков вам было легко общаться с любой собеседницей?» – позволяю я себе еще один не совсем тактичный вопрос.

«Русские. Россия – для меня сказка, и в этом плане тоже. Русские – не такие избалованные, изъявляют не столь много требований, как женщины на Западе. Многие умеют хорошо слушать. И если такой парень, как я, что-то рассказывает о давних временах и вспоминает какие-то случаи из жизни, им забавно, и нам приятно это общение... Когда я приезжаю в Москву или Петербург, у меня в номере бывает до сорока человек за вечер – и журналисты, и деловые люди, и просто знакомые. Часто раздаются звонки от незнакомых женщин: мол, много читала о вас, видела по телевизору. Хотела бы познакомиться... Приходите, говорю. И – новая знакомая оказывается в многолюдном обществе, хотя, видимо, рассчитывала на тет-а-тет. Если я вижу, что она миловидна, хорошо держится, предлагаю ей придти на следующий день. Причем, выбираю время, когда посетителей не предвидится...»

Есть и еще одна женщина в его жизни – живущая в Ницце с мужем- скульптором дочь Людмила. К сожалению, ее собственное имя – это единственное русское слово, которое она знает.  «Я стараюсь скрыть от нее, когда в очередной раз еду в Россию, она считает, что в «этой стране» меня непременно кто-нибудь застрелит, так что не хочу ее волновать. А когда при встрече начинаю рассказывать о том, чем занимался в России, она старается сменить тему, вспоминая подробности последнего бала у монакского князя или еще что-то, более ее волнующее», – не без грусти говорил тогда барон.

...С первой своей супругой он с годами восстановил отношения. Иногда виделся с ней в Монако, куда она перебралась. Тяжелым ударом для него стала наркозависимость его второй жены Кристины, что привело к трагическому концу. Он решил больше не искушать судьбу, не связывать себя новым супружеством. На своей вилле в Вадуце до последних лет, когда здоровье стало требовать посторонней помощи, жил совершенно один. Сам ухаживал за садом («у меня же высшее агрономическое образование!») – окучивал, купировал, унаваживал. Сам убирал в комнатах и чистил серебро («это проще, чем кого-то учить это делать»). Сам потчевал многочисленных гостей («но чтобы только за собой мыли посуду!»). Сам, разумеется, себе готовил.



Барон и диета

«Трудно переоценить роль диеты, которую я для себя выработал, – во время одной из наших встреч в начале 2000-х рассказывал мне барон. – Проблема многих россиян в том, что вы чересчур много пьете и курите, слишком мало внимания уделяете спорту, зачастую переедаете. Вот я, можно сказать, ем как птичка. На завтрак – чашка шоколада с молоком, кусочек черного хлеба, граммов 20 меда. Вместо плотного обеда – йогурт, немного фруктов. На ужин позволяю себе кусочек ветчины с черным хлебом, готовлю  борщ». –  «С чесноком?» – «К сожалению, чеснок использовать не могу – а вдруг придется целоваться с дамой? – не без озорства отвечал собеседник. И уже более серьезно продолжил: – Вы знаете, не так давно меня буквально затащили к врачу, просто провериться. Вообще-то я к докторам обычно не обращаюсь. Так вот, он не без удивления объявил мне, что давление, пульс и прочие показатели у меня, как у двадцатилетнего. – Это, напомню, говорил мне человек, которому тогда было ближе к девяноста, чем к восьмидесяти. – Но никаких особых секретов у меня нет. Есть лишь несколько слагаемых... Первое – это спорт. Я вам уже рассказывал, что был известным вело- и автогонщиком, побеждал в соревнованиях. Вот и сейчас частенько по утрам сажусь на велосипед, чтобы километров двадцать по лихтенштейнским холмам отмахать. Второе: я все делаю сам, ни на кого не полагаюсь. Добавлю, что всегда сам сижу за рулем своего спортивного «Мерседеса». Третье: никогда не курил и не пил спиртного – это нельзя было совмещать с занятиями спортом. Сейчас во время приемов, чтобы не оскандалиться,  я обычно держу бокал с вином. А если кто-то настойчиво предлагает его осушить, у меня один ответ: «Мама велела мне никогда не пить». Так оно, впрочем, и было – а вот ухаживать за дамами мама, между прочим, мне никогда не запрещала... Четвертое: диета, которую я для себя выработал. Пятое: я всегда сплю с приоткрытым окном. Шестое – а может, и первое, – я с головой погружен в интересную работу и делаю массу увлекательных дел, это придает сил».

* * *

В прежние времена ему как «белоэмигранту» год за годом отказывали в визе в СССР: «Белоэмигрант!»

Лед тронулся, когда на заседании Международного олимпийского комитета решался вопрос о месте проведения Олимпиады-80. «Я тогда сказал вашему спортивному министру Сергею Павлову: «Москва получит Олимпиаду» и даже предсказал расклад голосов. Я возглавлял олимпийский комитет Лихтенштейна, а два моих дальних родственника – комитеты Англии и Финляндии. Конечно, поговорил и с ними, и еще кое с кем. Объяснил, как Москве нужна эта Олимпиада, и что в конечном счете это будет полезно и для Запада. Попросил своих собеседников поделиться этим с другими членами МОК… Павлов был ошеломлен точностью моих предсказаний, впечатлен предпринятыми мной усилиями. И спросил, чем он может меня отблагодарить. “Виза в СССР” – был мой ответ», – вспоминал Эдуард Александрович.

В 1981 году министр смог организовать ему поездку в Аскания-Нова, но – «по футбольной линии», «для ознакомления с уровнем местных команд». Вот и пришлось барону сидеть на матчах заштатных футболистов, тем паче, что тогдашние украинские власти заподозрили, что он вознамерился «оттяпать» заповедник Аскания-Нова. Ведь неспроста и виллу свою в Лихтенштейне назвал этим именем... С тех пор все изменилось. Президент Украины в 1995 году вручил барону высшую награду государства – почетное отличие Президента. Затем в разные годы последовало награждение еще тремя орденами Украины. К 100-летию заповедника Аскания-Нова были выпущены две марки и юбилейная монета с фамильным гербом Фальц-Фейнов.

Встретивший свое 100-летие барон – кавалер уже двух российских орденов – Почета и Дружбы народов. Он удостоен награды РПЦ – ордена преподобного Сергия Радонежского, награжден Грамотой за подписью первого президента России, медалями Пушкина и «В память 300-летия Санкт-Петербурга», другими регалиями.

Мне довелось присутствовать при вручении ему Юбилейной медали Дягилева, когда прозвучали столь важные для него слова: «Столько, сколько сделал для русской культуры барон, наверное, не сделал никто». На Конгрессе соотечественников Эдуард Александрович в президиуме, вместе с российским президентом. А один из дней рождения он отметил по адресу: Москва, Красная площадь, дом один. В здании Исторического музея его чествовали как большого друга нашей страны. Одновременно состоялась презентация интереснейшей биографической книги о нем, написанной Надеждой Данилевич. «России принадлежит мое сердце», – растроганно сказал в ответном слове барон.

Он таким мне и запомнится: обаятельным, энергичным, полным планов и новых замыслов, неизменно связанных с его родиной.

Владимир ЖИТОМИРСКИЙ
24 октября 2012 г.

Комментариев нет :

Отправить комментарий